Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

ночи проводил с Ермошкой. Хотелось ковалю поставить на крылья махальную пружину. Но устройство получалось тяжелым. Ермошка лететь с железами не пожелал. Крылья запустили с обрыва реки. К махалам была привязана кукла, набитая опилками. Леталка перевернулась и устремилась косой спиралью к воде. В шугу она врезалась с треском, утонула быстро.

Зима не успокоила умельцев, охотников взлететь в небо. Но им стало ясно одно: крылья надобно изладить большие – в семь саженей, не меньше. Однако во всем казацком городке не было такой просторной избы.

– Церковь! – подсказала Дуня. – Места там много.

– Отец Лаврентий не позволит. Це мракобес! – остерег Охрим.

Выход из трудного положения подсказал Соломон:

– Не подмажешь, не поедешь! Дай мне, Ермоша, свою бобровую шубу. Я сошью из нее много шапок. Одной шапкой ты одаришь отца Лаврентия. Пожертвуешь ему еще десять золотых. Парень ты, знаю, богатый. У Телегина выиграл тридцать цесарских ефимков. И от нечаевского похода у тебя добра на всю жизнь. Не жалей цехинов. И храм будет в твоем распоряжении. В этом мире все продается и покупается.

– Жалко шубу, Соломон.

– Дурень! Зачем тебе узе княжеская шуба? Ты ездишь в ней по дрова в лес! Ты добываешь в ней осетров! Скоро твой бобровый мех станет собачьим обдергаем! Лучше пошьем шапки!

– Но для чего мне столько шапок?

– Мы продадим три шапки. И твоя шуба окупится. Дальше пойдет навар, гешефт! За бобровые шапки можно содрать семь шкур! А после, на выручку, купим в Астрахани четыре таких шубы!

Ермошка вспомнил, что за соболью шапку он приобрел наидобрейшее расположение Меркульева. Не подмажешь – не поедешь. Отец Лаврентий просто так не позволит изладить крылья в церкви. Тогда придется ждать лета. Да и летом будут мешать дожди. Угрожала и другая опасность. Священник мог сказать, что сии крылья богу не угодны. Супротив никто не пойдет. Ермошка все это понимал, чуял!

– Бери шубу, Соломон! Шей шапки!

Фарида вынесла Ермошке полушубок. Он ушел, довольный замыслом. А для Глашки купил в шинке два кулька медовых пряников.

– Не моги обманывать Ермошку! – глянула колюче на Соломона Фарида.

– Всего на две шапки: для тебя и для меня!

– На две допустю, не боле!

– И на воротник для тебя, моя женушка!

– Нет! На воротник возьмешь за шитье шапок, по совести!

– Фаридушенька! Так мы с тобой никогда не разбогатеем! Умрем нищими!

– Соломоша! У нас закопана в схоронке бочка золота.

– Чем больше, тем лучше! Поверь мне. И на Руси золото мертво. Надобно вывозить его в Париж, Венецию.

– Вывезем.

– Это не так просто.

– Они мне верят, Соломоша. И мы не воруем. Это наше золото!

– Как бы завладеть блюдом, Фаридуня?

– Каким блюдом?

– Золотым, которое на дереве пыток висит.

– И думать об этом не моги!

– А если я ночью его похитил бы, закопал в огороде, в лесу?

– Они бы нашли сразу.

– Почему же они не обнаружили похищенную на Урочище ордынскую казну?

– Евдокия заверила, что казна сама обнаружится.

– Какая Евдокия? Кого заверила?

– Евдокия – знахарка, ведьма. Она любой схорон находит. Меркульев в яме тогда сидел. Казаки ходили к колдунье. Она им и сказала: мол, не мельтешитесь, казна сама найдется! Мол, попадет она в руки тому, кому и должна принадлежать!

– Туманно! Пойдем лучше шубу пороть, шапки шить! Сказка хороша, когда из нее в ладони падают золотые кругляши.

– Есть и у души золотые кругляши!

* * *

Первую шапку Соломон продал Богудаю Телегину. Никто не знал точно, сколько шинкарь с него сорвал золотых. Ведала токмо Фарида, что шуба окупится с лихвой на второй шапке. Ермошка заказал для себя две шапки: одну – отцу Лаврентию, другую – решил сам носить. В Сибири меха дешевые. На Яике бобры и соболи не водятся. Дорогая здесь рухлядь.

– Дарю вам, отец Лаврентий! – встал ухищренно на колени Ермошка, подавая батюшке бобровую шапку. Священник прослезился, долго не мог успокоиться… Этот отрок его потрясал. Помнится, пожертвовал он на храм семьдесят золотых. И всех за собой увлек. А ведь отдал тогда все, дочиста! За это и наградил его, наверно, бог большой добычей в морском набеге. Преславный юнец! Вот крылья токмо зачем-то ладит. Как же сие оценить? Можнучи сказать сие от беса! Но не воспретно проглаголить и по-другому: с божьей помощью!

– Полететь я хочу на крыльях, отец Лаврентий.

– Откуда?

– С шинка, он высокий – на бугре.

– Куда полетишь?

– В рай.

– Не благословлю полет с шинка, Ермоша. Место сие греховодное, суетное. Попытайся взлететь с церкви! И чтобы перекрестился на куполе. И крикнул бы: богоматерь пресвятую вижу! Падайте ниц и молитесь! Погибну – во имя веры! Останусь жив – милостью божьей! И в рай я тебе лететь не позволю. Полетишь до меркульевского коровника. Там удобное место – низина.

– Спасибо, отец Лаврентий! Все исполню в точности, как велено. И крикну громко: «Богоматерь пресвятую видю!»

– Я не учу тебя лгать, Ермоша. Присмотрись хорошенько в небо с купола церкви и увидишь богоматерь. Если, конешно, у тебя душа чиста перед богом.

Ермошка вспомнил притчу Дарьи Меркульевой:

Напился как-то бог до опьянения. И упал в подштанниках на копну сена, уснул. А с покоса шли три бабы, увидели бога. Одна сказала:

– Срамота-то какая! Стыдоба! – и убежала домой, закрыв глаза.

Вторая плюнула и завопила:

– Не бог, а охальник! Позор! Ратуйте, люди! Бог-то пьяный!

А третья пришла в станицу с горящими глазами, перекрестилась и промолвила трепетно:

– Я видела бога!

Притчу эту пересказывала несколько раз Ермошке и Дуня Меркульева. Каждый человек воспринимает мир с высоты своей колокольни. И чем ничтожнее личность, тем больше у нее желания дернуть бога за бороду, плюнуть в его сторону. Так и растет чертополох озлобления. От пустоты, от червя!

– Крылья токмо в церкови можнучи изладить, – вздохнул Ермошка, подходя к Лаврентию.

– Почему токмо в церкови? – не понял батюшка.

– Надобно связать крылья в семь-девять саженей, большие! Ни в одной избе такие махала не поместятся.

– А как же служба церковная?

– Да мы по ночам станем работать. К утру мусор выметем, крылья к стене прислоним.

– Они будут отвлекать прихожан от молитвы, – возразил священник.

– А мы занавес сошьем из полотна голубого.

– Где ж вы столько ефимков добудете на полотно?

– У меня золота много.

Отец Лаврентий поджал губы, лицо его стало непроницаемым. Ермошка мгновенно понял свою ошибку. Он сунул руку за пазуху, вытащил тридцать золотых, которые выиграл недавно в кости у Телегина.

– Пресвятая богоматерь, отец Лаврентий, посоветовала мне пожертвовать храму тридцать золотых.

«Пройдоха, но достоин уважения и снисходительности, – улыбнулся мягко Лаврентий. – А богородица могла ему присниться. Да и нет греха, если он все это выдумал. Говорят, Ермошка горазд на интересные выдумки. До истинной веры ему, конечно, далеко! В глазах искорки веселого обманщика. Но душа его, пожалуй, чиста!»

Отцу Лаврентию с каждым днем все больше нравились казаки: и хитрый, скрытный Меркульев, и увалень Телегин, и воинственный полковник Скоблов, и жалкий Егорий-пушкарь, и свирепый, вспыльчивый Хорунжий… Особенно поражали их исповеди.

– Каюсь, согрешила с Меркульевым в бане, когда он перестилал полок, – роняла слезу Нюрка